ВОЗНЕСЕНСКИЙ А. ПРОРАБЫ ДУХА . М., 1984

ДЕРЕВЯННЫЙ ЗАЛ

Я люблю в Консерватории

не Большой, а Малый зал.

Словно скрипку первосортную,

его мастер создавал.

И когда смычок касается

его певчих древесин,

Паганини и Касальсы

не соперничают с ним.

Он касается Истории,

так что слезы по лицу.

Липы спиленные стонут

по Садовому кольцу.

Сколько стона заготовили...

Не перестраивайте вы

Малый зал Консерватории —

скрипку скрытую Москвы.

Деревянные сопрано

венских стульев без гвоздей.

Этот зал имеет право

хлопать посреди частей.

Белой байковой прокладкой

окутан пол и потолок —

исторической прохладой

чтобы голос не продрог.

Когда сердце сиротою,

не для суетных смотрин

в малый сруб Консерватории

приходить люблю один.

Он еще дороже вроде бы,

что ему грозит пожар —

деревянной малой родине.

Обожаю Малый зал.

Его зрители — студенты

с гениальностью в очах

и презрительным брезентом

на непризнанных плечах.

Пресвятая профессура

исчезающей Москвы

нос от сбившейся цезуры

морщит, как от мошкары.

В этом схожесть с братством ложи

я до дрожи узнавал.

Боже,

как люблю я Малый зал!

Даже не консерваторская,

а молитвенная тишь...

В шелковой косовороточке

тайной свечкой ты стоишь.

Облак над Консерваторией

золотым пронзен лучом —

как видение Егория

не с копьем, но со смычком.

ВЕСТНИЦА

Я к вечеру шестого мая

в глухом кукушкином лесу

шел, просекою подымаясь,

к электротягам на весу.

Как вдруг, спланировав на провод,

вольна причиной неземной,

она, серебряная в профиль,

закуковала надо мной.

На расстоянье метров сорок,

капризница моих тревог,

вздымала ювелирно зорко

свой беззаботнейший зобок.

Судьбы прищепка бельевая,

она причиною годов

нечаянно повелевала.

От них качался проводок.

И я стоял, дурак счастливый,

под драгоценным эхом их.

Я был отсчитывать не в силах.

Неважно сколько —-но каких!

Я думал, как они жемчужно

ниспосланы наверняка —

необъяснимая пичужка,

нежданные твои века!

СЕСТРА

Сестра, ты в «Лесном магазине»

выстояла изюбрину,

тиха, как в монастыре.

Любовницы становятся сестрами,

но сестры не бывают возлюбленными.

Жизнь мою опережает

лунная любовь к сестре.

Дело не во Фрейде или Данте.

Ради родителей, мужа, брата, еtс,

забыла сероглазые свои таланты

преступная моя сестра.

Твой упрямый лобик написал бы Кранах,

только облачко укоризны

неуловимо для мастерства,

да и руки красные

от водопроводных кранов —

святая моя сестра!

Что за дальний свет состраданья,

обретая на срок земной

человеческие очертанья,

стал сестрой?..

Жила-была девочка.

Ее рост — на шкафу зарубками.

Кто сказал,

что не труженица лобастая стрекоза?

Маешься на две ставки,

стираешь, шьешь,

нс воруешь,

бесстрашная моя сестра.

Для других ты — доктор. И когда уверенно

надеваешь с короткими рукавами халат —

будто напяливаешь

безголово-безрукую Венеру.

Я с ужасом замечаю,

что торс тебе тесноват...

Ссорясь с подругой и веком или сойдя с катушек,

когда я на острие —

скажу: «Поставь раскладушку» —

вздохнувшей моей сестре.

Сестра моя, как ты намучилась,

таща авоськи с морковью!..



Метромост над тобой грохочет

как чугунный топот Петра.

А рядом — за стенкой, за Истрою, за Москвою —

страна живет, как сестра.

Сестра твоя по страданию,

по божеству родства,

по терпеливой тайне —

бескрайняя твоя сестра...

Сестра моя, не заболела?

Сестра моя, поспала бы...

В зимние вечера

над шитьем сутулятся

две русых настольных лампы.

Одна изних — моя сестра.

ДВА ДВОРЦА В ЛИКАНИ

Здесь князь пьянел от фортепьяно.

Поныне вспоминает сад

и замок в накладных румянах

его романа аромат.

Он пренебрег державным саном

воимя женщины простой.

Он рядом ей построил замок

над все смывающей Курой.

В халатах красных и ковровых

они прощались на заре.

И призрак сломанной короны

горел над ними на горе.

За это царь его чихвостил.

И останавливался бал.

И очарованный Чайковский

на подоконнике играл.

И попадаем мы невольно,

идя из дома во дворец,

в волшебно-силовое поле

меж красных каменных сердец.

Пред этой силою влюбленной,

что выше власти и молвы,

за неимением короны

снимаю кепку с головы.

ПРОПОРЦИИ

Все на свете русские бревна,

что на избы венцовые шли,

были по три сажени — ровно

миллионная доля Земли.

Непонятно, чего это ради

мужик в Вологде и Твери

чуял сердцем мильонную радиуса

необъятно всеобщей Земли?

И кремлевский собор Благовещенья

и жемчужина на Нерли

сохраняли — мужчина и женщина —

две мильонные доли Земли.

И как брат их березовых родин,

гениален на тот же размер,

Парфенова дорический ордер

в высоту шесть саженей имел.

Научились бы, умиленно-

пасторальные кустари,

соразмерности с миллионной

человечески общей Земли!

Ломоносовскому проспекту

не для моды ведь зодчий Москвы

те шестьсот тридцать семь сантиметров

дал как модуль красы и любви.

Дай, судьба, мне нелегкую долю —

испытанья любые пошли —

болью быть и мильонною долей

и моей и всеобщей Земли.

ЩЕНОК ПО ИМЕНИ АВОСЬ

После показа оперы «Юнона»

и «Авось» в театре Эспас Кар-

ден парижане подарили нашим

актерам щенка с кличкой

Авось.

Как ты живешь. Авоська,

без сосен без савойских?

Московская француженка,

мадемуазель Авось.

Потешно вдоль Манежа

бежит щенок надежды.

Как кожаная кнопка

блестит потертый нос.

Нажмете вы на кнопку —

и вы у Сены знобкой,

а может, дальше — в небе,

где Гончий Пес?..

Когда ж вы не без фальши —

останетесь без пальца.

Авось, не потеряйся!

«Авось,— зову,— Авось!»

Авось, тебя лечили

от злостной пневмонии.

Горел в снегах простуженный

сухой горячий нос.

«Авось!» — зовут актеры,

«Авось!» — визжат вахтеры,

и тормозят шоферы

автобусных колес.

В собачьих магазинах

есть вкусные резины —

пропитанная мясом

искусственная кость.

И всюду тумбы те же —

у Лувра и Манежа —

и можно писать вкось.

Люблю пожар Парижа!

И в зелени, как рыжики,

ампиры обрусевшие

особняков в Москве!

И модница Парижа

мигнет, примерив пыжик.

Авось не зря построил

Манеж Вове.

Авось все образуется.

Исчезнут все абсурдности.

Хоть палец Апокалипсис

над кнопкою занес...

Но все небезутешно,

покуда вдоль Манежа

как кнопочка надежды

бежит потертый нос.

РЕДКИЕ КРАЖИ

Обнаглели духовные громилы!

На фургон с Цветаевой совершен налет.

Дали кляп шоферу —

чтоб не декламировал.

Драгоценным рифмам настает черед.

Значит, наступают времена Петрарки,

когда в масках грабящие мужи

кареты перетряхивали за стихов тетрадки.

Масскультурники вынули ножи.

Значит, настало время воспеть Лауру

и ждать,

что придет в пурпурном

подводном шлеме Дант.

Бандитами проводятся дни культуры.

Угнал вагон Высоцкого какой-то дебютант.

Запирайте тиражи,

скоро будут грабежи!..

«Граждане,

давайте воровать и спекулировать,

и из нас появится Франсуа Вийон!

Он издаст трагичную «Избранную лирику».

Мы ее своруем и боданем».

Одному поэту проломили череп,

вытащили песни лесных полян,

и его застенчивый щегловый щебет

гонит беззастенчивый спекулянт.

А другой сам продал голос свой таранный.

Он теперь без голоса лишь хлюп из гланд.

Спекулянт бывает порой талантлив.

Но талант не может быть спекулянт.

Но если быть серьезным — Время ждет таланта.

Пригубляйте чашу с молодым вином.

Тьма аквалангистов, но нету Данта.

Кое-кто ворует —

но где Вийон?

ДРУГУ

Мы рыли тоннель навстречу друг другу.

Я руку его узнавал по звуку.

Но кто-то взял влево, а кто-то вправо.

Любовь оглушила, а может, слава.

Над нами шумят поезда угрюмо.

Все глуше удары в кромешном трюме.

От едкого пота губы солоны.

Мы роем тоннель — но в разные стороны!..

Потомки в двух темных найдут тупиках

два белых скелета с киркою в руках.

ПРОРАБЫ ДУХА

Не гласно и не по радио,

слышу внутренним слухом —

объявлен набор в прорабы

духа!

Требуются бессребреники

от Кутки и до Удельной!

Мы — нация Блока, Хлебникова.

Неужто мы оскудели?

Подруги прорабов духа,

молодые Афины Паллады!

Вы выстрадали в клетухах

потрясшие мир палаты.

Духовные подмастерья,

вам славы не обещаю,

вам обещаю тернии,

но сердцем не обнищаете.

С души все спадает рабское,

пустяковое,

когда я вхожу в прорабскую

Цветаева и Третьякова.

Пчелы национальные!

Медичи из купцов —

москворецкие меценаты,

точнее — творцы творцов.

Мы — нация не параметров

рапповской бормотухи —

прорабы, прорабы, прорабы

духа!

Голодных моих соплеменников

Париж озирал в бинокли —

врубил свое чудо Мельников

космически-избяное.

Забыты сатрапы духа,

аракчеевские новации.

Прорабы, прорабы духа —

сердцебиенье нации.

Хватит словесных выжимок —

время гранить базальты.

Сколько спасли подвижники,

сколько мы разбазарили!


6092080908635561.html
6092145104716025.html
    PR.RU™