Во время своего путешествия по Южно-Африканскому Союзу я неоднократно вспоминал Древнюю Грецию и другие страны классического мира. А провоцировали меня на это поразительная прозрачность здешнего 8 страница

Мы путешествовали по цветущей долине в жарком сиянии капского солнца. Все здесь выглядело ухоженным. Казалось, будто за каждым персиковым деревом ухаживает персональный слуга, а к каждой виноградной лозе приставлена собственная нянька. Именно здесь, в Дракенштейнской долине, была заложена основа для широкомасштабного производства фруктов, которые впоследствии стали немаловажным предметом экспорта Южной Африки. Хотя фрукты и прежде выращивались в капских садах (более того, они были объектом особой заботы коменданта ван Рибека), но лишь Сесил Родс всерьез задумался над проблемой транспортировки этого деликатного продукта за шесть тысяч миль, на европейские рынки. Не только задумался, но и успешно решил, вполне в духе своих имперских амбиций. У Родса была небольшая ферма в здешних местах, и вот как-то раз он пришел к управляющему и велел ему купить всю Дракенштейнскую долину! Миссис Миллин описывает этот случай в книге. Когда озадаченный управляющий заметил, что подобная покупка требует больших вложений — не меньше миллиона фунтов, Родс раздраженно перебил его. «Я не спрашиваю вашего совета! — прикрикнул он. — Я просто хочу, чтобы вы купили мне долину. Будьте добры исполнять!»

Именно так пятьдесят лет назад начинались «Фруктовые фермы» Сесила Родса. Они сыграли неоценимую роль в развитии фруктовой индустрии всей Южной Африки. Этот человек с присущей ему энергией и предприимчивостью не только развил и укрупнил мелкие производства, он сделал больше — сумел убедить судоходные компании в перспективности сотрудничества с фруктовым бизнесом. Смелая мечта Родса воплотилась в жизнь. Заложенные им фермы существуют и поныне (хотя больше уже не принадлежат тресту Родса).

Я даже не представлял себе, сколь огромен и разнообразен выбор фруктов в Южной Африке. Фрукты выращиваются здесь круглогодично и практически в течение всего года доступны потребителю. Дабы читатель сам мог в том убедиться, я привожу ниже график созревания фруктовых культур. Итак:

Октябрь:

Клубника, апельсины и лимоны, инжир, гуавы, «капский крыжовник» или физалис.

Ноябрь:

Апельсины, ранние сорта абрикосов и персиков, клубника, физалис.

Декабрь:

Персики, абрикосы, инжир, ананасы, бананы, папайя, сливы, янгберри.

Январь:

Персики, сливы, груши, ананасы, папайя, ранний виноград.



Февраль:

Виноград, груши, сливы, нектарины, дыни, ананасы, бананы, персики, манго.

Март — апрель:

Виноград, яблоки, груши, персики, сливы, бананы, папайя, авокадо.

Май — июнь:

Ананасы, бананы, апельсины, лимоны, танжерины, грейпфруты.

Июль — сентябрь:

Апельсины, лимоны, танжерины, грейпфруты, ананасы, гуавы, бананы.

Тропические и субтропические фрукты — такие, как манго, папайя, бананы и ананасы — в Западном Капе не произрастают, их выращивают в Натале и Северном Трансваале. Здесь, на южноафриканской земле, все растет и зреет исключительно быстро. Если говорить о персиках, абрикосах и апельсинах, требуется всего три-четыре года, чтобы маленький слабый саженец окреп и начал плодоносить. Для яблони, груши или сливы этот период растягивается от четырех до семи лет.

Слово «паарль» означает в переводе с африкаанс «жемчуг». Город с таким названием является одним из важнейших центров виноделия на Капе. Если вам когда-либо довелось пробовать южноафриканский херес, рейнвейн, красное бургундское или бренди, то сделано оно, скорее всего, в Паарле. И виноград, из которого произведено вино, выращивается там же, в окрестностях Паарля. Многие южноафриканцы уверены, что это один из прекраснейших городов на всем Капе.

Стоит приехать в Паарль, и опять начинает казаться, будто вы на юге Франции. Ярко светит солнце, городок стоит в окружении высоких гор, под ногами горячая пыль, воздух звенит от бесконечного пения цикад. Оглянитесь вокруг, и вы увидите маленькие белые домики, внезапные яркие вспышки цвета на клумбах и в палисадниках, глубокие тени, которые отбрасывают все мало-мальски крупные предметы, и, самое главное, целое море виноградников. Виноград тут повсюду: миллионы виноградных лоз лежат в полях и карабкаются по горным склонам, крупные ягоды зреют и наливаются сладким соком на жарком летнем солнце.

Чуть ли не все местные жители носят французские фамилии — что ни фермер, так Дюплесси, дю Туа или Виллье. И практически все население так или иначе связано с виноградом: либо выращивают его, либо превращают в вино. Все эти Дюплесси, дю Туа и Виллье (не говоря уж о многочисленных Леру, Вильенах и Маре) проживают на старых фермах или в маленьких белых домиках, выстроившихся вдоль длинной семимильной улицы. Уклад здешней жизни не меняется с годами. Люди живут и трудятся так же, как делали их далекие предки — гугеноты — те самые, что почти три столетия назад появились в окрестностях Паарля и принялись обучать местных жителей искусству виноделия. Однако если сегодня в Паарль приедет какой-нибудь француз и начнет разыскивать близкого по духу (и речи) человека, то, боюсь, его ожидает жестокое разочарование. Ибо все эти французские имена постигла та же самая участь, что и ле Вальяна: фамилии сохранились, а вот носители их все до единого превратились в африканеров.

Именно это мне в первую очередь бросилось в глаза в Паарле: во-первых, масса людей, которые носят французские фамилии, но говорят на африкаанс; а во-вторых, сияющие белизной стены. Вообще, побелка на Капе — своеобразная униформа или, может быть, визитная карточка. Любое старинное здание демонстрирует всему миру безукоризненную белизну своих стен как неоспоримое доказательство древности. В Паарле подобное зрелище подстерегает на каждом шагу. Куда бы вы ни бросили взгляд, повсюду видны белоснежные стены: они светятся сквозь яркие брызги бугенвиллей и кружевную тень дубовых рощ; выделяются белым пятном на фоне зеленых виноградников, разбросанных по склонам холмов; радуют глаз в глубине цветущих палисадников. Даже местная церковь щеголяет свежей побелкой — подобно белому призраку маячит над старым погостом в окружении стройных кипарисов.

Говорю вам: даже если бы Паарль и не был столь прекрасен собой, если бы не излучал дух спокойствия и тихой радости, то и тогда стоило бы приехать в этот город — лишь для того, чтобы увидеть два его самых выдающихся здания. Прежде всего это уже упомянутая старая церковь с белеными стенами и соломенной крышей. Вторая же достопримечательность, которой гордятся жители Паарля, — новое сверхсовременное здание городской ратуши. Архитекторы снабдили его прелестной аркой и внутренним двориком, совершенно испанским на вид.

Организация под названием Ассоциация винодельческих кооперативов объединяет почти пять тысяч местных фермеров. Им принадлежат винные погреба, огромные чаны для изготовления вина, а также небольшое помещение, где любой желающий может ознакомиться с секретами южноафриканских марочных вин. Большая часть продукции поступает на британский рынок, и надо сказать, что в последние годы отмечено значительное улучшение вкуса южноафриканских вин, в особенности это касается местного хереса. Объясняется все просто — на Капе наконец-то освоили процесс «гипсования» вина, которым издавна пользовались испанские виноделы. Пусть вас не пугает странное название. Суть метода заключается в том, что перед ферментацией в виноградное сусло добавляют некоторое количество гипса. Подобные добавки позволяют обеспечить лучшую сохранность вина. Однако еще большим успехом южноафриканских виноделов стало раскрытие секрета «флора» — таинственной субстанции, которая, как считалось, не могла существовать нигде за пределами Испании. Что такое «флор»? Это определенная форма дрожжевой закваски, которая образуется в процессе ферментации сусла и затем тонкой спиртовой пленкой покрывает поверхность вина. В процессе брожения она увеличивается до 2 см толщины и не пропускает воздух. В результате вино контактирует только с этой пленкой и стенками бочки, благодаря чему развивается совершенно особенный букет.

Мне говорили, что дешевые виды вина вполне можно изготавливать и по старинке. Но в производстве элитных сортов хереса, таких как амонтильядо, фино и мансанилья, немыслимо обойтись без «флора». Теперь благодаря исследованиям ученых из Сельскохозяйственного колледжа Стелленбоша южноафриканские виноделы получили вожделенный рецепт «флора», что немедленно отразилось на качестве их продукции. Херес является самым знаменитым, но далеко не единственным сортом южноафриканских вин. Помимо него на Капе производят портвейны, рейнвейны, бургундские и шипучие вина. Что интересно, весь этот широкий ассортимент обеспечивается сырьем, получаемым в сравнительно небольшой географической области. И еще один любопытный факт: лишь малая толика великолепной винной продукции потребляется на внутреннем рынке Южной Африки. Несмотря на давние традиции винодельческой страны, местные жители практически не пьют вина. С чего бы это, недоумевают иностранцы?

Мне кажется, я нашел объяснение сему парадоксу. Дело в том, что предки современных африканеров были убежденными кальвинистами. Должно быть, в национальном характере южноафриканцев сохранилась некая суровая пуританская жилка, которая противится потреблению вина. И не то чтобы они осуждали алкоголь вообще (я заметил, что многие местные жители охотно пьют бренди собственного изготовления). Просто вино служит для них символом изнеженного, папистского Юга. Подобная версия кажется мне вполне правдоподобной. История алкогольных пристрастий южноафриканцев включает в себя и увлечение такими крепкими напитками, как арак и бренди (немало было выпито моряками в таверне «Де Опрегте Анкер» на Странде), и более позднюю моду на джин и виски, подававшиеся в барах Кимберли. Что же касается замечательных вин, порождения солнечных капских виноградников, то в Южной Африке они рассматривались лишь как предмет экспорта. Своих поклонников они нашли при европейских дворах восемнадцатого века, и уж там-то ни одно застолье не обходилось без южноафриканских вин.

Поскрипывая и постанывая на ходу, по склону холма медленно ползла громоздкая старая повозка. Впереди шествовал вурлопер, который вел за собой запряженных попарно волов. Основной же погонщик шел рядом с упряжкой, то и дело покрикивал на быков, обращаясь к каждому животному по имени.

Дорога была узкой, обогнать эту процессию не представлялось возможным. А посему я был обречен плестись сзади в облаке белой пыли и наблюдать, как цепочка рыжих быков одолевает подъем. Они шли медленно, не спеша, низко склонив головы и методично переставляя копыта. Их белые рога поблескивали на солнце. Достигнув наконец вершины холма, они остановились, чтобы перевести дух. Я тоже притормозил и вышел побеседовать с погонщиком — уже немолодым, успевшим поседеть капским «парнем». В знак приветствия он вежливо приподнял потертую фетровую шляпу, всем своим видом показывая, что не прочь перекинуться парой слов с заезжим иностранцем. Погонщику, несомненно, польстил мой интерес к его повозке, однако попытка измерить ее длину в шагах была встречена с насмешливым удивлением.

Такие бычьи повозки — вагоны, как их здесь называют — на мой взгляд, являются одним из интереснейших зрелищ в Южной Африке. Несмотря на появление большого числа грузовых автомобилей, старые вагоны все еще в ходу — тысячи подобных повозок бродят по Капской земле. Искусство делать такие вагоны, а также искусство передвигаться на них по горным склонам — вот два главных достижения, которыми могут похвастаться африканеры. И хотя жизнь в Южной Африке сильно изменилась за последнее столетие, кое-что осталось неизменным — неспешная, мерная поступь быков, поскрипывание тяжелой повозки и щелканье кнута, когда он взлетает над круторогими, лобастыми головами. Да и слова, с которыми погонщик обращается к животным во время своих долгих путешествий, не сильно отличаются от тех, что использовали первые африканеры. Мне кажется, такой вот вагон служит главным символом человеческого прогресса в Южной Африке. Конечно, сегодня на африканской земле выросли сталелитейные заводы. По горным хребтам протянулись железнодорожные пути, по которым бегут вполне современные поезда. Электричество пришло в самые отдаленные уголки страны, сделав жизнь людей безопаснее и комфортнее. Однако поверьте: ничего этого бы не было без старого доброго вагона! И мне кажется, было бы справедливо, если бы изображение бурской повозки перекочевало со знамени Трансвааля на государственный флаг Союза. Ибо, на мой взгляд, этот вагон с упряжкой рыжих быков может по праву считаться настоящим символом всей Южной Африки.

Данное средство передвижения, как и все старинные фермерские повозки, являет собой подлинный шедевр колесных дел мастеров. Конкретно эта повозка имела в длину около двадцати футов, что вдвое превышает длину тех вагонов, на которых путешествовали вуртреккеры. Такие громоздкие повозки вошли в обиход лишь в семидесятых годах девятнадцатого столетия, а прежние походные вагоны были на удивление маленькими. Их средняя длина едва достигала двенадцати футов, что ставит их в один ряд с английскими фермерскими повозками. Внешне они тоже очень похожи. Это и неудивительно, ибо как походные вагоны треккеров, так и наши деревенские телеги являются вариациями старой голландской повозки. Данная модель проникла в Англию в шестнадцатом веке и с тех пор широко использовалась наряду с нашими традиционными двухколесными тележками.

В прошлом для изготовления шасси и подрамников буры использовали очень качественный и прочный материал — так называемое «железное дерево». Позднее на смену ему пришла менее ценная древесина австралийской карии (она же гикори). Ступицы колес делали из кладрастиса (или «желтого дерева», как называли его туземцы). Дерево это произрастало в районе Книсны и отличалось крайней твердостью. Наконец древесина, из которой племена банту вытачивали древки своих ассегаев, шла на изготовление тягового устройства, а к нему уже прикреплялось дышло. Хочу напомнить, что дышло — такой длинный шест, к которому крепятся хомуты самой первой пары быков. В треккерских вагонах использовались и другие виды местной древесины — например, белой и красной груши. Основное отличие такого вагона от исходной голландской повозки заключается в том, что последняя предназначалась для кратких поездок и перевозки сельскохозяйственной продукции, в то время как вагон африканского треккера представлял собой фургон — можно сказать, настоящий дом на колесах, в котором люди жили во время длительных путешествий.

Этим обусловлено и появление некоторых деталей, отсутствовавших в исходной европейской повозке. Так, в вагоне добавилась катель, то есть походная кровать; вуркис и агтеркис — передний и задний сундуки (или кисы), в которых можно было хранить одежду и другое имущество. Наибольший интерес из всего перечисленного представляет катель (между прочим, слово это пришло к нам из языка хиндустани). В основе всей конструкции лежит деревянная рама, густо заплетенная сыромятными ремнями. Во время дневного перехода катель убиралась под парусиновую крышу фургона. На ночь раму спускали, и в комплекте с матрацем и подушками она образовывала вполне комфортабельное спальное место для женщин.

Согласитесь, весьма рациональное решение проблемы. В вуртреккерских вагонах хватало подобных приспособлений, делающих честь бурским мастерам. Но при том никто не удосужился снабдить тяжелую повозку тормозами! Это жизненно важное устройство появилось лишь в шестидесятых годах девятнадцатого века. До той поры спуск по горному склону представлял немалую опасность, ведь единственным, что могло хоть как-то затормозить разогнавшийся вагон, был ремскун, то есть тормозной башмак, который на ходу подсовывали под заднее колесо. Мне рассказывали, что бурские фермеры уделяли большое внимание украшению своих вагонов. Предметом особой гордости были бломметис, то есть цветочные панно, которыми декорировалась поверхность вагона. В наши дни и в английской глубинке можно встретить (хоть и крайне редко) фермерскую повозку, чей передок и задник разрисованы красочными букетами. Наши отечественные фермеры вообще любили ярко раскрашивать свои повозки: например, сам корпус небесно-голубого цвета, а спицы колес — ярко-красные. Кстати сказать, это контрастное сочетание, успешно используется и для современных тракторов и плугов.

Пока я предавался этим размышлениям, впереди снова послышались громкие крики и щелканье кнута — капский вагон засобирался дальше. Я обратил внимание, что быки — как и люди — сильно разнятся по характеру. Одни из них энергично берутся за работу и стараются исполнить ее как можно лучше, другие же с удовольствием уступают это право. Однако старый погонщик зорко следит за упряжкой. Ему прекрасно известны привычки каждого животного. Стоит ему окрикнуть ленивца по имени и громко щелкнуть в воздухе кнутом, как справедливость восстанавливается — все быки тянут ношу в полную силу. Тяжелая повозка трогается с места и медленно движется по дороге, окутанная облаком белой пыли.

Я стоял на вершине Бейнс-Клуф и обозревал сорок квадратных миль Капской земли, которые расстилались у меня под ногами. У самого подножия горы примостился суматошный, пыльный Веллингтон; поодаль от него виднелся Паарль (я мог разглядеть Паарльскую скалу, ярко блестевшую на солнце). А вокруг на многие мили колосились золотые поля. Они тянулись до самого горизонта, где на фоне голубого неба можно было различить более темную полоску — Атлантический океан.

Здесь, в самой верхней точке горного перевала, вовсю кипела жизнь: за последние годы тут вырос современный отель в окружении множества летних бунгало. Пока я любовался окрестностями, ко мне подошел мужчина и попросил разрешения воспользоваться моим полевым биноклем. Он оказался маленьким коренастым лондонцем, на вид ему было около тридцати пяти лет.

— Вы живете неподалеку? — поинтересовался я, передавая ему бинокль.

— В Йо’бурге, — ответил он и пояснил: — Я эмигрировал.

— Ну и как вам здесь нравится?

— Знаете что, давайте выпьем за знакомство, — предложил мужчина.

Мы взяли по стаканчику ледяного шанди и уселись в тени дерева.

— Видите ли, я строитель, — начал рассказ мой собеседник. — А в Африку впервые попал, когда служил в британских ВВС. Наша часть стояла возле городка с названием Джордж. Когда дело подошло к демобилизации, я стал задумываться о будущем. Я понимал, что в Англии мне ничего не светило. Самое лучшее, на что там можно было рассчитывать, это работа по сборке щитовых домов. Ну я и решил переехать в Африку. Жена-то, конечно, все глаза повыплакала… А куда ей деваться — в конце концов и она примирилась. У меня на руках было выходное армейское пособие. Ну, мы кое-как извернулись, поднакопили еще деньжат, да и выехали сюда… вернее сказать, вылетели. Здесь-то, конечно, все совсем по-другому. Я и недели не провел в Йо’бурге, как нашел работу. Можете себе такое представить в Лондоне?

— И хорошая работа? — спросил я.

— Да не так, чтобы слишком, — рассмеялся он, бессознательно переходя на привычный кокни.

— Ну, зато страна красивая, — попытался я его утешить.

— Вы когда-нибудь бывали в Йо’бурге? — вздохнул мужчина. — Там никакого порядка — сплошная неразбериха. И повсюду черномазые! Тысячи кафров… И еще — куда ни пойдешь, везде только и разговоров, что о деньгах. Ей-богу, чтоб мне провалиться на месте!

— Но вам-то нравится ваша работа?

Мужчина задумчиво отхлебнул из своего стакана.

— Да как сказать… Здесь все совсем по-другому, не так, как в Англии. Тяжело с непривычки. Понимаете, существует целая куча дел, которые белый человек не должен делать — не принято! А я люблю все делать своими руками. Ну что это за работа, когда только стоишь и командуешь кучей черномазых. Ей-богу, так и ходить разучишься! Ну, что поделать… Надеюсь, со временем привыкну.

Распрощавшись со своим новым знакомым, я продолжил путь и вскоре очутился в высокогорном краю, столь же диком и безлюдном, как и Гленко. Этот проход в горах был некогда проделан с помощью динамита, и в некоторых местах над дорогой нависали скальные карнизы, смахивающие на книжные полки. Остановившись у обочины, я бросил взгляд вниз — туда, где по узкому ущелью прокладывала себе путь река Вит. Со всех сторон ее окружали горные склоны. Одни из них были покрыты травой, другие выглядели такими голыми и неприступными, что мне снова на ум пришла Гленко. Однако стоило еще немного углубиться в это нагромождение скал и утесов, как всякие сравнения с Шотландией показались неуместными, ибо навстречу выскочил крупный бабуин.

Вскоре дорога привела меня в плодородную долину, почти целиком занятую под зерновые посевы. Свободного пространства оставалось совсем немного, и его занимала река, протекавшая посреди полей. Поскольку на дворе стоял ноябрь, то урожай уже сняли, и повсюду высились аккуратные пирамидки связанных снопов. Им предстояло как следует высушиться и прожариться на летнем солнышке. В поле я увидел мужчину и воспользовался случаем, чтобы расспросить его о животных, которые водятся в здешних горах. Он рассказал, что всего неделю назад один из местных стариков подстрелил наконец леопарда, за которым числилось сто двадцать зарезанных овец. Кроме того, в горах можно встретить антилоп, обезьян, зайцев, фазанов и куропаток. Правда, в последнее время через Клуф такое сильное автомобильное движение, что, коли хочешь увидеть дикое животное, придется изрядно порыскать по маленьким боковым лощинкам.

Следующий перевал (почти столь же дикий, как и Бейнс-Клуф) вел наверх, к Цересу. Он проходил между горами Хекс-Ривер и Витзенберген. Хотя этот проход тоже был проложен Эндрю Геддесом Бейном, назвали его в честь Чарльза Майкла, исполнявшего обязанности генерал-губернатора Капа в 1848 году, когда велось строительство горной дороги. Наверное, мало кто из современных путешественников задумывается, как выглядели эти два перевала в эпоху великой алмазной лихорадки. А ведь тогда здесь пролегала главная дорога в Кимберли, столицу алмазодобывающей промышленности. Именно здесь проходил самый странный трек в истории Южной Африки. Весть о найденных алмазах взбудоражила все население, и тысячи людей снялись с места в безумной надежде на быстрое обогащение. Моряки дезертировали с кораблей, а солдаты — из полков; торговцы закрывали семейные лавки, которые их кормили на протяжении поколений; клерки покидали свои конторы, а фермеры — обжитую землю. И эта разношерстная толпа двигалась по горной дороге — кто верхом, а кто и пешком. Здесь можно было встретить и кап-карты, и бычьи повозки, и многоместные дилижансы — люди использовали любое средство передвижения, чтобы добраться до заветного места в горах. Если верить свидетельствам очевидцев, то города и села в одночасье опустели, дома остались лишь совсем дряхлые старики и юные мальчики.

Достигнув вершины перевала, я оказался на высоте в две тысячи футов над уровнем Столовой бухты. Отсюда было рукой подать до небольшого городка с удивительным именем Церес. Это и впрямь было неожиданно — встретить Цереру в окружении всяческих Веллингтонов, Вустеров и Вулсли. Все равно, как если бы кто-то подкупил прелестную деву с известной картины Боттичелли «Весна» и уговорил ее постоять на пьедестале вместо мистера Гладстона.

Церес не обманул моих ожиданий. Он оказался маленьким городком, затерявшимся посреди боккевельда. Слово это в переводе с африкаанс означает «козье поле», так что, пока я ехал по Майкл-пасс, в памяти моей роился классический набор пасторальных образов. Кстати, пусть вас не вводит в заблуждение южноафриканское словечко вельд. Многие иностранцы ошибочно полагают, будто это название какой-то конкретной местности — как у нас в Англии Даунс или, скажем, «фен». Так вот, ничего подобного! Мало того, что южноафриканский вельд простирается на многие сотни миль, так еще и существуют различные виды вельда. Есть вельд плодородный и болотистый; вельд высокогорный и низинный; вельд глухой, удаленный, и вельд прибрежный. Побеседуйте с местными жителями, и вы наверняка услышите о теплом и холодном вельде, о вельде песчаном и травянистом, а также о множестве других разновидностей вельда. В Южной Африке это слово используется двояко: во-первых, для обозначения всех степных пастбищ, независимо от их географического месторасположения, а во-вторых, для описания типа этих пастбищ. Поэтому любой южноафриканец может петь восторженные дифирамбы родному вельду (вообще), но когда дело дойдет до покупки земельного участка, он непременно поинтересуется, какой именно вельд ему предлагают приобрести.

Церес меня совершенно очаровал. Этим знойным летним полднем городок, казалось, сладко дремал в окружении гор. Единственным звуком, нарушавшим его безмятежный полуденный сон, был неумолчный звон цикад в садах. Я обнаружил, что весь Церес состоит из одной-единственной широкой улицы, пары-тройки магазинчиков, одноэтажных бунгало с прилегающими садами и прелестной речушки, которая лениво несет свои воды меж заросших плакучими ивами берегов.

Любопытно, что здесь меня посетило то же самое ощущение, которое не давало покоя в Андалусии. Мне казалось, будто я попал в сонное царство, и ходить тут можно лишь на цыпочках — чтобы, не дай бог, не разбудить спящих жителей. Я и вправду заметил старого оборванного негра, который крепко спал в тени раскидистого дуба. Рядом с ним — в той же самой тени — стоял выпряженный из тележки серый ослик. У него был вид философа, размышляющего над судьбами Вселенной. Городские псы спасались от полуденной жары под стенами домов. Все оконные жалюзи были опущены, и единственным бодрствующим в гостинице оказался сам хозяин — маленький подвижный человечек в рубашке с закатанными рукавами. Он вручил мне ключ от номера, расположенного прямо над каменной верандой.

Занавески на окнах были задернуты, и в комнате царила прохлада. Единственным признаком царившего снаружи зноя была узкая полоска ослепительно-белого света — там, где занавеси неплотно смыкались. Я бросил взгляд на кровать, которая манила меня своим уютом, но затем решительно шагнул к окну и впустил в комнату жаркое ноябрьское солнце. Снаружи по-прежнему царила сонная тишина. Темные контуры гор четко вырисовывались на фоне аквамаринового неба. Посреди пустынной улицы я увидел цветного мальчишку, который куда-то брел, вздымая босыми пятками фонтанчики белой пыли. Пальцы его лениво перебирали струны мандолины — парнишка тихо напевал себе под нос. Интересно, подумал я, о чем поют эти чернокожие трубадуры, которые бродят со своими гитарами и мандолинами по дорогам Южной Африки? Вы встречаете их далеко за пределами ближайшего города: пыльное сомбреро надвинуто на лоб, на лице играет белозубая улыбка… Идет себе этакий темнокожий Блондель — сам с собой разговаривает, чему-то посмеивается, тихо напевает. Куда идет, зачем? Непонятно…

Ближе к вечеру гостиница начала наконец просыпаться. На длинной каменной веранде появились постояльцы, вернувшиеся из экскурсий или пеших прогулок. Я тоже вышел подышать свежим воздухом и расположился рядом с мужчиной, который, как выяснилось, приехал из Йоханнесбурга. Он рассказал мне, что, в отличие от прочих областей Капа, где процветают огромные фруктовые хозяйства, фермеры Цереса довольствуются небольшими садами, размером примерно в сорок акров. В них они выращивают свои знаменитые груши — самые лучшие в Союзе, а также превосходные персики, яблоки, сливы и абрикосы. Церес — благодатный край, со всех сторон его окружают горные хребты, защищающие от юго-восточных ветров. Кажется, будто сама богиня Церера распростерла над городком свою охраняющую длань.

Люди со всего Союза круглогодично приезжают в Церес на отдых. Зимой сюда устремляются толпы горнолыжников: их привлекают склоны Матросберга, где нередко выпадает снег. В летний же сезон к услугам отдыхающих великолепный открытый бассейн — по словам моего собеседника, один из лучших во всем Союзе.

Заинтригованный его рассказом, я вышел на закате из гостиницы и поднялся по склону ближайшего холма. Там я набрел на маленькую рощицу, стоявшую на берегу огромного искусственного водоема. Меня поразило, сколько труда вложено в его оформление: на берегу аккуратно подстриженные газоны, по ним проложены мощеные дорожки — вот уж неожиданный изыск в африканском боккевельде! Русло небольшой речушки специально перегородили плотиной — так, чтобы воды ее проходили через водоем и лишь потом устремлялись вниз по склону, в город. В результате вода в бассейне неизменно сохраняла горную прохладу и свежесть. На своем веку мне довелось повидать множество рукотворных водоемов, но должен признать, что не припомню более живописного и романтического места. Я бы не удивился, если б повстречал на берегу Цересского бассейна не только Цереру, но и саму Венеру.

Помимо меня здесь отдыхало несколько семейных групп — люди сидели на траве, наслаждаясь последними лучами ноябрьского солнца. Их присутствие ни в коей мере не нарушало великолепия тихого летнего вечера.

Я успел уже достаточно хорошо изучить южноафриканцев, чтобы утверждать: даже если б их здесь собралось не двадцать человек, а целая сотня, то и тогда не возникло бы шума и беспорядка. Просто крикливая вульгарность не числится среди недостатков этого народа. Среди сравнительно небольшого белого населения Южной Африки вам навряд ли встретятся потенциальные завсегдатаи Блэкпула или Кони-Айленда. Я никогда не видел, чтобы белый южноафриканец орал, горланил песни или каким-либо иным способом оскорблял чувства окружающих (а ведь, что греха таить, подобное поведение давно уже стало едва ли не нормой для современных западных демократов). Полагаю, если такие порывы и возникают в среде южноафриканцев, то они легко гасятся благодаря природной суровости национального характера. Опять же, Южная Африка — достаточно просторная страна, чтобы подобные «крикуны» имели возможность уединиться где-нибудь на ферме и дебоширить в свое удовольствие, не досаждая соседям. И вообще, если говорить о моих впечатлениях от Южной Африки, то я бы на первое место поставил хорошие манеры ее жителей.

Дата добавления: 2015-09-30; просмотров: 4 | Нарушение авторских прав


6094036019793650.html
6094055396107394.html
    PR.RU™