Джон Фаулз. Любовница французского лейтенанта 28 страница

"Мисс Вудраф, семейный отель Эндикоттов". Вот наглость! И едет в Лайм -

на один день? А багаж оставляет?! Сэм повертел в руках бумажный сверток,

взвесил на ладони письмо... Толстое, листа три, не меньше. Он воровато

оглянулся кругом, потом пощупал печать... И мысленно послал ко всем чертям

человека, выдумавшего сургуч.

И вот он снова стоит перед Чарльзом, уже одетым в дорогу.

- Ну? Что?

- Ответа нет, сэр.

Чарльз отвернулся, боясь, что лицо может выдать его.

- А что карета?

- Дожидается, сэр.

- Отлично. Я скоро спущусь.

Сэм удалился, и едва за ним закрылась дверь, как Чарльз сжал голову

руками - и потом развел их в стороны торжествующим жестом, словно актер

перед аплодирующими, восторженными зрителями; на губах у него играла

удовлетворенная, счастливая улыбка. Дело в том, что, перечитав накануне в

девяносто девятый раз свое письмо, Чарльз добавил к нему еще один

постскриптум Он решил послать Саре брошь - ту самую, которую мы уже видели в

руках у Эрнестины. Он умолял оказать ему честь, приняв его подарок, и тем

самым дать ему знак, что и его извинения за вчерашнее поведение тоже

великодушно приняты Этот второй постскриптум кончался так: "Подателю сего

приказано ждать. И если он принесет обратно то, что я передаю с ним... но

нет, я не верю, что Вы будете так жестоки".

И все-таки бедняга Чарльз не находил себе места, покуда Сэм

отсутствовал.

И вот мы вновь видим Сэма - понизив голос, он торопливо и страстно

что-то говорит и одновременно с опаской озирается по сторонам. Место

действия - скрытый от посторонних глаз уголок за кустом сирени, что растет у

входа на кухню, в саду у тетушки Трэнтер. Время действия - после полудня;

косые солнечные лучи, проникая сквозь ветки, освещают набухающие белые

почки. Второе действующее лицо - Мэри; щеки ее пылают, и она то и дело

прикрывает ладонью рот.

- С ума сойти, это ж с ума сойти!

- Все дядюшка. Из-за старика и он спятил.

- А как же наша барышня - с ней-то что теперь будет, Сэм?

И они одновременно поднимают глаза к окнам, затененным ветками

деревьев, - словно опасаясь, что вот-вот услышат предсмертный крик или

увидят падающее тело.

- Ты лучше скажи - с нами-то как? С нами что будет?

- Ох, Сэм, до чего ж обидно.

- Я тебя люблю, Мэри...

- Ох, Сэм...

- Думаешь, я только так тебе голову морочил, время проводил? Я скорей

помру, чем тебя брошу.

- Что ж нам делать-то, Господи?

- Ты только не плачь, голубка моя, не плачь. Хватит с меня господских

фокусов. Больно много строят из себя, а тем же миром мазаны! - Он схватил ее

за плечи. - И пускай их милость не надеются, что каков хозяин, таков и



слуга. Нет, дудки-с! Коли из вас двоих выбирать, я знаю, кого выберу. - Он

выпрямился во весь рост, как солдат перед атакой. - Возьму расчет - и дело с

концом.

- Сэм!

- Ей-богу. Камни буду таскать. На хлеб заработаю.

- А деньги, что он обещал? Плакали теперь эти денежки!

- Мало что обещал! Легко обещать, коли нечего дать. Не-ет, с него уж

теперь ничего не слупишь. - Их взгляды скрестились: в его глазах было

ожесточение, в ее - отчаяние. Но вдруг он хитро улыбнулся и протянул к ней

руки. - А сказать тебе, кто может раскошелиться? Ежели мы с тобой не будем

зевать и сыграем наверняка?

Из этих различных соображений, я полагаю, неизбежно вытекает, что как с

течением времени деятельностью естественного отбора образуются новые виды,

так другие виды будут редеть и наконец исчезать Формы, наиболее близко

конкурирующие с теми, которые изменяются и совершенствуются, конечно,

пострадают всего более.

Ч. Дарвин. Происхождение видов (1859)

В Лайм они приехали около двух. На короткое время Чарльз поднялся в

номер, который сохранял за собой. Несколько минут он нервно расхаживал взад

и вперед, как давеча в церкви; но теперь он терзался муками иного рода,

пытаясь одеть свое сердце броней в преддверии объяснения с Эрнестиной. Его

снова охватил уже знакомый нам экзистенциалистский страх; может быть, он

предвидел это заранее - и потому поспешил сжечь свои корабли, отослав письмо

Саре. Он пытался повторить про себя бессчетные убедительные слова, которые

придумал по пути из Эксетера: они крутились и мелькали у него в голове,

словно осенние листья. Наконец он взял себя и шляпу в руки и отправился.

Ему открыла Мэри - с широчайшей улыбкой на лице. Она оказалась первой,

на ком он испробовал свой скорбно-торжественный вид.

- Добрый день. Можно видеть мисс Эрнестину?

Не успела Мэри вымолвить слова, как в прихожую выглянула сама

Эрнестина. Она лукаво улыбнулась.

- Нельзя! Моей дуэньи нет дома. Но так и быть - входите.

И она снова скрылась в гостиной. Чарльз отдал Мэри шляпу, расправил

лацканы сюртука, проклял тот день, когда родился, и, собравшись с духом,



переступил порог камеры пыток. Эрнестина, которая стояла у окна, выходящего

в залитый солнцем сад, радостно повернулась к нему.

- Сегодня утром пришло письмо от папы... Чарльз! Чарльз?! Что-нибудь

случилось?

И она быстро пошла к нему навстречу. Он не решался взглянуть на нее - и

уставился в пол. Она замерла, не сводя с него встревоженных глаз, и наконец

перехватила его взгляд - горестный и полный замешательства.

- Чарльз?

- Покорнейше прошу вас - сядьте.

- Да в чем же дело?

- Сейчас я вам все объясню, я за этим приехал.

- Почему вы так странно на меня смотрите?

- Потому что не знаю, как сказать вам то, что я должен сказать.

По-прежнему не отрывая глаз, она попятилась и села в кресло у окна. Он

все еще молчал. Она протянула руку к письму, лежавшему на столике рядом.

- Папа... - Но увидев, с каким выражением Чарльз взглянул на нее, она

осеклась.

- Ваш батюшка проявил редкостную доброту... но я не смог сказать ему

всей правды.

- Правды? Какой такой правды?

- Правда состоит в том, что я, после многочасовых сосредоточенных и

крайне мучительных размышлений, пришел к заключению, что я вас недостоин.

Она побледнела как мел. На мгновенье ему показалось, что она вот-вот

лишится чувств, и он шагнул вперед, чтобы успеть подхватить ее; но она

только подняла руку и прикоснулась пальцами к плечу, точно желая убедиться,

что это не сон.

- Чарльз... вы, верно, шутите?

- К моему глубочайшему прискорбию... я не шучу.

- Вы - недостойны меня?!

- Положительно недостоин.

- И вы... о Боже, это какой-то кошмар. - Все еще не веря, она подняла

на него глаза и робко, искательно улыбнулась. - Но вы же послали мне

телеграмму... Нет, это шутка!

- Как мало вы знаете меня, если допускаете мысль, что я способен шутить

на подобную тему.

- Но как же... как же телеграмма?!

- Я послал ее раньше, чем принял решение.

И только теперь, увидев, как он потупил взгляд, она начала мало-помалу

постигать смысл его слов. Он предугадывал этот момент и страшился его

заранее. Если она сейчас упадет в обморок или ударится в истерику... что

тогда делать? Он не мог выносить боли, слез; может статься, еще не поздно

пойти на попятный, признаться во всем и вымолить прощение... Но Эрнестина в

обморок не упала: посидев некоторое время (Чарльзу оно показалось му

чительно долгим) с закрытыми глазами и поборов дрожь, пробежавшую по ее

телу, она совладала с собой. Она была истая дочь своего отца: может быть,

она и не прочь была бы упасть в обморок - но перед лицом столь низкого

предательства...

- В таком случае соблаговолите объясниться.

Он с облегчением перевел дух. Нанесенная рана, по-видимому, была не

смертельна.

- В двух словах всего не расскажешь.

Она сложила руки на коленях и смотрела вниз, поджав губы, с

отчужденно-ледяным выражением.

- Можете не ограничиваться двумя. Прерывать вас я не собираюсь.

- Я всегда питал к вам - и продолжаю питать - глубочайшее уважение и

привязанность. У меня никогда не было сомнений в том, что вы будете

прекрасной женой тому счастливцу, который сумеет завоевать вашу любовь. Но я

также - к стыду своему - сознавал, что мои намерения не вполне благородны и

бескорыстны. Я имею в виду ваше богатое приданое и то обстоятельство, что вы

у отца единственная дочь. В глубине души я всегда понимал, Эрнестина, что

жизнь моя до сих пор проходила без цели и смысла, что я ничего не успел

совершить. Нет, умоляю вас, выслушайте меня до конца. Когда минувшей зимой я

начал подумывать о женитьбе, когда мой выбор пал на вас, я поддался

сатанинскому соблазну. Я понял, что если мое предложение будет встречено

благосклонно, то такая блестящая партия вернет мне веру в себя, поможет мне

прочно встать на ноги. Заклинаю вас, не думайте, что мною руководил один

лишь холодный расчет. Вы мне очень понравились. Я искренне надеялся, что

расположение со временем перерастет в любовь.

Она медленно подняла голову и глядела на него исподлобья - пустым,

невидящим взглядом.

- Вы ли это говорите? Я просто ушам не верю... Это не вы, это кто-то

другой - двуличный, бессердечный, жестокий...

- Я понимаю, что слышать это должно быть тяжело...

- Тяжело! - Ее лицо вспыхнуло обидой и гневом. - Это называется тяжело?

Видеть, как вы стоите тут передо мной - и преспокойно объявляете, что

никогда не любили меня?!

Последние слова она почти выкрикнула, и он почел за лучшее закрыть

ближайшее к ней открытое окно. Приблизившись почти вплотную - она опять

потупила голову, - он заговорил со всею мягкостью, какую мог себе позволить,

не нарушая дистанции.

- Я не ищу оправданий. Я просто пытаюсь вам объяснить, что мой

преступный замысел не зиждился целиком на расчете. Преступлением было бы

довести этот замысел до конца. Между тем как раз этого я не хочу - иначе

разве я открылся бы вам? Единственное мое желание - убедить вас, что

обманывал я не вас, а самого себя. Вы можете обвинить меня в чем угодно - в

малодушии, в эгоизме... в чем хотите, но только не в бессердечии.

Из ее груди вырвался прерывистый вздох.

- И что же заставило вас вдруг прозреть?

- Внезапное разочарование, которое я испытал, когда ваш батюшка сообщил

мне, что не видит причин расторгать нашу помолвку. Я понял, что втайне

надеялся на другой исход... Я полностью сознаю всю мерзостность этого

чувства, но не могу утаить его от вас. - Она метнула на него убийственный

взгляд. - Я пытаюсь быть честным. Ваш батюшка проявил редкое великодушие в

том, что касалось моих изменившихся обстоятельств. И этим он не ограничился

- он предложил мне, со временем, партнерство в своем деле.

В ее глазах опять сверкнули молнии.

- Я так и знала, так и знала! Все оттого, что мой отец торговец! И это

всегда пугало вас! Что, скажете, я не права?

Он отвернулся к окну.

- С этим я давно уже свыкся. К вашему батюшке я отношусь с глубоким

почтением; во всяком случае, стыдиться родства с ним означало бы проявлять

непростительный снобизм.

- Говорить можно что угодно - и при этом поступать наоборот!

- Если вы думаете, что его предложение меня ужаснуло, то вы совершенно

правы. Но ужас этот был вызван моей полнейшей непригодностью к тому, что

имел в виду ваш батюшка, а вовсе не самим предложением. Итак, позвольте мне

закончить свое... объяснение.

- Оно разбивает мне сердце.

Он опять повернулся к окну.

- Попытаемся сохранить по мере сил то уважение, которое мы всегда

испытывали друг к другу. Вы не должны полагать, будто мною руководили

исключительно эгоистические побуждения. Мне все время не давала покоя мысль,

что, женившись на вас без той любви, которой вы заслуживаете, я совершу

несправедливость - и по отношению к вам, и по отношению к вашему батюшке.

Если бы мы с вами были другими людьми... но мы такие, как есть, нам обоим

достаточно одного взгляда, одного слова, чтобы понять, взаимна ли наша

любовь...

- Мы и думали, что понимаем! - прошипела она сквозь зубы.

- Милая моя Эрнестина, это как вера в Бога. Можно долго притворяться

верующим. Но рано или поздно притворство выйдет наружу. Загляните поглубже в

свое сердце: я уверен, что в нем иногда уже шевелились сомнения, пусть

слабые. Разумеется, вы не давали им воли, вы повторяли себе, что я...

Она зажала уши руками, потом медленно провела ладонями по лицу.

Наступила долгая пауза. Наконец она произнесла:

- А можно теперь сказать мне?

- Разумеется.

- Я знаю, что для вас я всегда была хорошенькой... безделушкой, годной

разве только на то, чтобы украшать гостиную. Я знаю, что я невежественна.

Что я избалована. Что я заурядна. Я не Клеопатра, не Елена Троянская. Я

знаю, что моя нелепая болтовня режет вам слух, что я докучаю вам заботами о

будущем устройстве дома, что вы сердитесь, когда я смеюсь над вашими

окаменелостями... Наверно, я просто еще недостаточно взрослая. Но я

надеялась, что ваша любовь и попечение... и ваши обширные знания... помогут

мне сделаться лучше. Я верила, что всему научусь - и стану вам достойной

спутницей, и дождусь того, что вы оцените мои старания, полюбите меня за

все, что я сделала ради вас. Вы ведь не знаете - да и откуда вам знать! - но

такие мысли возникали у меня при нашей первой встрече; именно этим вы меня и

привлекли. Отец выставил меня на обозрение, как... как приманку-и дал мне

выбирать из сотни претендентов на мою руку. Не все они были только охотники

за приданым, не все были ничтожества. И я предпочла вас отнюдь не пото му,

что по своей наивности и неразумности не могла понять, кто чего стоит. Вы

сразу показались мне умнее остальных, щедрее, опытнее. Я помню, как вскоре

после нашей помолвки записала у себя в дневнике - я его сейчас принесу, если

вы мне не верите! - что вам не хватает веры в себя. Я тогда же это

почувствовала. Вам кажется, что вы неудачник, что вас не ценят, презирают,

не знаю что еще... вот я и хотела сделать вам такой свадебный подарок...

подарить вам веру в себя.

Наступила томительная пауза. Эрнестина сидела, не поднимая головы.

Чарльз тихо произнес:

- Вы напоминаете мне, сколь многого я лишаюсь, теряя вас. Увы, я

слишком хорошо себя знаю. То, чего не было, воскресить нельзя.

- И это все, что значат для вас мои слова?

- Они много значат для меня, очень много.

Он умолк, хотя знал, что она ждет продолжения. Разговор принимал

неожиданный оборот. Он был растроган и пристыжен тем, что услышал; но не мог

показать вида, что ее слова тронули и смутили его - и продолжал хранить

молчание. Она заговорила опять - совсем тихо, глядя себе под ноги.

- Если вы примете во внимание то, что я сейчас сказала... может быть...

может быть, еще... - Она запнулась, не находя слов.

- Не поздно передумать?

Должно быть, его голос нечаянно дрогнул, и в его тоне ей послышалось

то, чего он вовсе не имел в виду, но так или иначе она вдруг взглянула на

него с выражением страстной мольбы. В глазах у нее стояли едва сдерживаемые

слезы; личико, в котором не было ни кровинки, жалко кривилось - она изо всех

сил пыталась сохранить хотя бы видимость спокойствия. Все это было для него

как нож острый; он сам, сам был как нож - и чувствовал всю глубину

нанесенной им раны.

- Чарльз, прошу вас, умоляю вас - подождите немножко. Я действительно

глупа и невежественна, я не знаю, чего вы от меня хотите... хотя бы скажите

мне, в чем моя вина... научите меня, что мне сделать, чтобы угодить вам... я

готова выполнить любое ваше желание... мне ничего не нужно, я все брошу, от

всего откажусь - ради вашего счастья.

- Полно, вы не должны так говорить.

- А как же мне еще говорить? Я не могу иначе... Вот вчера принесли

телеграмму - я плакала от радости, сто раз поцеловала этот листок бумаги, и

не думайте, что если я часто смеюсь и шучу, то мне недоступны серьезные

чувства... Я... - Голос ее вдруг прервался и затих, потому что в ее сознание

ворвалась запоздалая, но острая догадка. Она гневно сверкнула на него

глазами. - Вы лжете мне! Случилось что-то еще... после того как вы послали

телеграмму.

Он отошел к камину и встал к ней спиной. И тут она разрыдалась.

Выносить это было выше его сил. Собравшись с духом, он оглянулся, надеясь,

что она хотя бы опустила голову или заслонила лицо руками; но она плакала

открыто, не таясь, и смотрела прямо на него; и, перехватив его ответный

взгляд, приподнялась, протянула к нему руки каким-то беспомощным жестом,

словно перепуганный, потерявшийся ребенок, сделала полшага и упала на

колени. И тотчас Чарльза охватила мгновенная, неистовая ненависть - не к

Эрнестине, а ко всему создавшемуся положению: к чему эта полуправда, почему

не сказать ей все прямо? Пожалуй, более всего его состояние было похоже на

состояние хирурга, на столе у которого лежит человек, смертельно раненный в

бою или пострадавший в автомобильной катастрофе: идут минуты, и врачу не

остается ничего другого, как решиться на жестокую, радикальную операцию,

сделать ее скорее, немедленно. Да, надо сказать правду. Он подождал, пока

рыдания утихли.

- Я хотел избавить вас от лишних огорчений. Но вы правы. Случилось

что-то еще.

Медленно, с трудом она поднялась на ноги и прижала ладони к щекам, ни

на секунду не сводя с него глаз.

- Кто она?

- Вы ее не знаете. Ее имя вам ничего не скажет.

- И она... и вы...

Он отвел глаза.

- Я знал ее много лет назад. Я думал, что все уже кончено. И вот

сейчас, в Лондоне, я понял... что это не так.

- Вы ее любите?

- Люблю? Не знаю... Во всяком случае, то, что я чувствую, делает

невозможным отдать свое сердце другой.

- Почему вы сразу не сказали мне?

Последовала тягостная пауза. Он боялся встретиться с ней взглядом: ему

казалось, что ее глаза насквозь видят любую его ложь.

Он пробормотал:

- Я надеялся... я не хотел причинять вам лишнюю боль.

- Еще бы! Мне лишняя боль, вам лишний позор... Вы... вы чудовище!

Она почти упала в кресло, глядя на него расширившимися зрачками. Потом

уронила голову на руки и стиснула ладонями лицо. Он дал ей выплакаться, а

сам стоял, свирепо уставясь На какого-то фарфорового барашка на каминной

полке; и с тех пор всю жизнь при виде похожего фарфорового барашка его

бросало в жар от стыда и отвращения к себе. Когда Эрнестина наконец

заговорила, в ее голосе послышалась ярость, которая заставила его

содрогнуться:

- Если я не убью себя сама, меня убьет позор!

- Обо мне не стоит жалеть ни секунды, поверьте мне! Вы еще встретите

других молодых людей... не сломленных жизнью. Людей благородных, которые...

- Он осекся и выкрикнул в отчаянии: - Ради всего святого, поклянитесь, что

никогда не повторите этих ужасных слов!

Она гневно взглянула на него.

- Вы что же, думали, что я вас прощу? - Он безмолвно покачал головой. -

А мои родители, друзья, знакомые - им я что скажу? Что мистер Чарльз Смитсон

поразмыслил и решил, что любовница ему дороже чести, дороже слова

джентльмена, дороже...

По донесшимся в эту секунду звукам он догадался, не оборачиваясь, что

она дала выход своему бешенству, порвав в клочки отцовское письмо.

- Я полагал, что она навеки исчезла из моей жизни. Чрезвычайные

обстоятельства...

Молчание - Эрнестина словно прикидывала, как бы побольнее его уязвить.

Следующая ее реплика прозвучала неожиданно холодно и ядовито:

- Вы нарушили брачное обещание. Надеюсь, вы помните: представительницы

моего пола могут искать защиты у закона.

- Вы имеете все основания возбудить против меня судебное дело. Мне

останется только публично признать себя виновным.

- Пусть люди узнают, кто вы такой, пусть все увидят ваше истинное лицо.

Больше я ни о чем не забочусь.

- Люди и так все узнают. В любом случае.

Чудовищность того, что он совершил, нахлынула на нее с новой силой. Она

качала головой в каком-то исступлении. Он подошел, придвинул себе стул и сел

напротив - не вплотную, но достаточно близко для того, чтобы воззвать к ее

лучшим чувствам.

- Неужели вы можете всерьез допустить, хотя бы на мгновенье, что я не

казню себя? Что это решение не было самым мучительным шагом в моей жизни?

Что я не страшился этого часа? Что я не буду вспоминать о нем до конца своих

дней с жесточайшими угрызениями совести? Я вам кажусь обманщиком - хорошо,

пусть я обманщик. Но вы знаете, что я не заслужил упрека в бессердечии. Будь

я и впрямь бессердечен, я не сидел бы сейчас здесь, перед вами. Я написал бы

вам письмо, бежал бы за границу...

- Вот так и надо было!

Он помедлил, глядя на ее опущенную голову, и поднялся. В глаза ему

бросилось собственное отражение в зеркале - и этот человек в зеркале, Чарльз

из другого мира, показался ему реальнее того, что находился в комнате. Да,

его она с полным правом могла обвинить в нечестности; он всегда был нечестен

в своих отношениях с Эрнестиной; все время был лицедеем, наблюдавшим за

собой со стороны... Наконец он решился произнести одну из своих

заготовленных речей.

- Я как нельзя лучше понимаю, что сейчас вы не можете испытывать иных

чувств, кроме обиды и гнева. Я прошу вас только об одном: когда буря этих...

вполне естественных чувств уляжется, вспоминайте о том, что ничей чужой суд

не сравнится суровостью с тем, которым я сужу себя сам... и что единственное

мое оправдание - невозможность долее обманывать женщину, заслуживающую

самого искреннего уважения и восхищения.

Это прозвучало фальшиво; это и было насквозь фальшиво; и Чарльз

внутренне поежился под полным откровенного презрения взглядом Эрнестины.

- Интересно, какова она. Должно быть, аристократка, с титулом, из

благородной семьи. Ах, если бы я вовремя послушалась моего бедного, дорогого

папочки!

- Как прикажете вас понимать?

- Он-то знает цену аристократии. У него даже поговорка есть: манеры

хоть куда, а по счетам платить - беда.

- Я не причисляю себя к аристократии.

- Вы ничуть не лучше вашего дядюшки. Думаете, что титул дает вам право

пренебрегать всем тем, во что верим мы, простые смертные. И она вам под

стать, если могла потребовать, чтобы ради нее был попран брачный обет. Какая

женщина способна на такую низость? Впрочем, я догадываюсь! - И она процедила

сквозь зубы: - Она замужем!

- Я не намерен это обсуждать.

- Где она сейчас? В Лондоне?

Он последний раз взглянул на нее, повернулся на каблуках и пошел к

двери. Она поднялась с кресла.

- Мой отец смешает вас с грязью. И ее он тоже втопчет в грязь. От вас с

презреньем отвернутся все, кто вас знает. Вас с позором выдворят из Англии,

вы...

Он не стал дожидаться конца тирады и отворил дверь. Может быть, это

обстоятельство - или то, что она не сразу придумала, чем бы еще пригвоздить

его к позорному столбу, - заставило ее умолкнуть. Ее лицо исказилось

гримасой - как если бы она еще многое собиралась сказать, но неожиданно

утратила дар речи. Она покачнулась; потом он услышал свое имя - его

произнесла какая-то упорствующая часть ее существа, которая еще надеялась,

что все это дурной сон, и хотела, чтоб ее поскорее разбудили и утешили...

Он не двинулся с места. Она еще раз пошатнулась - и рухнула на пол,

рядом с креслом, на котором сидела. Его первым инстинктивным движением было

броситься к ней. Но что-то подозрительное в том, как она упала - слишком уж

аккуратно подогнулись ее колени, слишком театрально простерлось на ковре ее

бесчувственное тело, - удержало его.

Он постоял еще секунду, глядя на нее, и окончательно утвердился в своем

диагнозе: кататония условно-традиционного происхождения.

Он сказал:

- Я немедленно снесусь с вашим отцом.

Она не подавала признаков жизни и лежала в прежней трагической позе,

закрыв глаза и откинув в сторону руку, словно молила о помощи. Чарльз шагнул

к камину, дернул висевший там звонок для прислуги и снова возвратился к

распахнутой двери. Заслышав торопливые шаги Мэри, он вышел за порог. Мэри

бегом поднималась по лестнице снизу, из кухни. Чарльз махнул рукой в сторону

гостиной.

- Она узнала неприятную новость. Не отходи от нее ни на шаг. Я иду за

доктором Гроганом. - У Мэри моментально сделался такой вид, что Чарльз

всполошился как бы она сама не хлопнулась в обморок! Она схватилась за

лестничные перила и глядела на Чарльза перепуганными глазами. - Понятно? Не

оставляй ее одну. - Мэри кивнула головой, но не двинулась с места. - Ничего

страшного, обычный обморок. Расстегни ей платье.

Бросив на него еще один панический взгляд, горничная скрылась в

гостиной. Чарльз подождал несколько секунд. До него донесся слабый стон,

потом голос Мэри

- Мисс, мисс, это я, Мэри. Сейчас доктор придет, мисс. Я тут, не

бойтеся, не уйду никуда.

На секунду Чарльз вернулся к дверям и заглянул в комнату. Мэри

опустилась на колени, приподняла и обняла Эрнестину, баюкая ее на руках, как

малое дитя.

Лицо хозяйки приникло к груди горничной. Мэри вскинула голову; ее глаза

красноречиво приказали ему идти прочь и оставить их вдвоем. И он молча

принял этот нелицеприятный приговор.

Как я уже говорил, на протяжении долгих лет жизнь низших сословий

определяли надежно усвоенные феодальные привычки к подчинению и повиновению

Дух нового времени сумел почти полностью искоренить эти привычки. Ныне

нам все чаще и чаще приходится наблюдать, как тот или иной человек либо та

или иная группа людей начинают утверждать и повсеместно воплощать на

практике исконное право англичанина действовать, как ему заблагорассудится

право идти куда угодно, устраивать сборища где угодно, врываться куда

угодно, освистывать кого угодно, угрожать кому угодно, разносить и

уничтожать что угодно. Все эти действия чреваты анархией

Мэтью Арнольд Культура и анархия (1869)

Доктор Гроган, по счастью, оказался дома. Чарльз отклонил приглашение

его экономки пройти в гостиную и дожидался у дверей в прихожей; когда доктор

впопыхах спустился вниз, Чарльз знаком предложил ему выйти за порог, чтоб их

никто не слышал.

- Я только что расторгнул помолвку с мисс Фримен. Она приняла это очень

тяжело. Прошу вас не требовать от меня пока никаких объяснений; она

нуждается в вашей помощи - вы можете отправиться туда немедля?

Гроган смерил Чарльза удивленным взглядом поверх очков и, ни слова не

говоря, вернулся в дом. Через несколько секунд он вышел снова, уже в шляпе и

с докторским саквояжем. Не мешкая, они двинулись в путь.

- Это все из-за?..

Чарльз кивнул; и на сей раз находчивый доктор Гроган не нашелся что

сказать - он онемел от изумления. Молча они прошли еще два-три десятка

шагов.

- Она не то, что вы думаете, Гроган. Уверяю вас.

- Смитсон, у меня нет слов.

- Я не собираюсь оправдываться.

- А Эрнестина знает?

- Только то, что есть другая. И все. - Они завернули за угол и пошли по

Брод-стрит. - Я вынужден просить вас не называть ее имени. - Доктор бросил

на него косой свирепый взгляд. - Ради мисс Вудраф. Не ради меня.

Внезапно доктор остановился.

- В то утро - значит ли это, что вы тогда...

- Умоляю вас. Идите к ней. Я буду ждать в гостинице.

Но доктор Гроган стоял как вкопанный, словно тоже был не в силах

отрешиться от какого-то ночного кошмара. Выносить это долее Чарльз не мог -

он махнул рукой в сторону дома миссис Трэнтер и зашагал через улицу к

"Белому Льву".

- Помилосердствуйте, Смитсон!..

Чарльз на секунду обернулся, выдержал еще один гневный взгляд и, ни

слова не говоря, двинулся дальше. Двинулся дальше и доктор, не спуская,


6098758368116266.html
6098878620398746.html
    PR.RU™